Не было в Столбовом человека, будь то взрослый или дитё малое, да хоть и собака, не знавших, кто такой Толя Козырев - страница 4

7  — очень вежливо предложил японец.

Ощутив на вес добротность ружья, Толька приладил приклад к плечу и пальнул в темноту. На мгновение ему показалось, что по плечу ударили молотком.

— Хорошее ружьё, знатное, — стараясь не выказать боли, по-деловому произнёс Толька, возвращая дробовик. — С таким хоть на медведя, хоть на солонце сидеть, — добавил он, не скрывая своего восторга.

...— Ну ладно. Постреляли и будя. Пора и покемарить, пока дождя нет, — Толька сгрёб все дрова в одну кучу, бросил на них свою телогрейку и, положив под голову рюкзак, растянулся на земле. Через минуту он уже беззаботно сопел в свои волосатые ноздри.

В середине ночи неожиданно пошёл дождь.

Едва первая капля упала на Толькину голову, он подскочил и разразился грубой бранью, осыпая небо тысячью проклятий. Для него не было ничего хуже отсутствия выпивки под свежую печёнку и дождя под открытым небом.

Японец лежал, свернувшись калачиком рядом с костром, укрыв себя кусками порезанной тряпки, и был весь засыпан слоем пепла.

— Подымайся, — Толька бесцеремонно пнул его под зад. — Чего разлёгся? Ты не дома! Сейчас такого напластает, что не выплывешь.

Утамаро растерянно закрутил головой, силясь сообразить, в чём дело.

— Ломай сушняк, — заревел Толька, отрывая от дерева сухие ветки. — Если костёр зальёт, мы здесь с тобой такого дуба врежем, что до утра от нас только сосульки останутся.

Японец посмотрел на затянутое мглой небо и указал на пещеру. Он что-то говорил, но Толька его не слушал. В бешеном азарте он разрывал на части старую гнилушку и матерился самой последней бранью.

Дождь быстро набирал силу. С низин потянуло холодом. Толька, словно разъярённый медведь, отрывал толстые ветки и швырял их под ноги испуганному японцу.

— Какая пещера! Крот ты, что ли, под землю лезть в эту сырятину! Ломай, тебе говорят! Всё в костёр. Чуешь, какой ветер холодный! Это не летний дождик.

Голос его уже тонул в шквалах дождя. Но к тому времени, когда пошёл настоящий ливень, сухие дрова, наваленные огромной двухметровой кучей, вспыхнули и превратились в настоящий факел.

От огня клубами поднимался белый пар. Куски старой берёзовой коры, прошлогодняя трава — всё шло под руку, летело на верхушку костра, задерживая потоки воды.

— Вот же, зараза! — ругался Толька, подставляя по очереди свои бока к пламени. — С вечера-то чисто было. И откуда успело натянуть, — мычал Толька. От него, как от парного веника, исходили белые клубы, а по широкому лицу текли ручьи воды. Утамаро стоял рядом и делал всё так, как поступал Толька. Растерянность и страх в его глазах сменились восторгом.

— Ну чо! Господин Фудзияма. — Толька тоже не скрывал удовольствия от своего положения. — Дождь — не дубина, не убьёт. Бывало и похуже! Не ожидал такого концерта? Вот что бы ты делал без меня? — Он по-хамски расхохотался и ткнул соседа в бок. — В пещеру бы полез? Дуба врезать. Вот заруби себе на носу. В такой дождь никакая палатка не спасёт.

Стянув с мокрого тела энцифалетку, он одновременно сушил её и держал, как защитный экран, расхаживая вокруг костра и чавкая босыми ногами в огромной луже.

— Ничего! Не пропадём. Спички в порядке, а дождь... этот ненадолго. — Толька посмотрел по верхам. — Точно ненадолго. Осень начинается, потому и ершится земля. — Он указал на север, откуда принесло тучи. — С Берёзового, видать, притащило. Там, может, и снег уже упал. Холодом чуешь как тянет. Утречком прохладно будет, если ветер не переменится. Дождь бы кончился, пропади он пропадом, — неуверенно говорил, как будто сам с собой, Толька, глядя на небо.

Сучья постепенно превратились в угли. От набросанного сверху хлама шёл пар. Пламя поугасло, но вместо этого в его недрах образовались угли. Их жар молниеносно поглощал добычу, и вода не успевала доходить до низа.

Дождь постепенно выровнялся. Незаметно стих и ветер. Там, куда указывал Толька, в небе появились обрывки грозового фронта. В сопках потрескивали молнии.

— Ну, слава богу, — вздохнул с облегчением Толька. — Кавалькада пронеслась. Нам ещё повезло. Кому-то и похуже сейчас. — Он весело подмигнул. — А то залило бы к чёртовой матери. Не дай бог.

Седые Толькины волосы превратились в мокрый блин. Струи воды стекали по голым плечам и терялись в густой, как у медведя, густой шерсти.

— Скидавай свои тряпки, — посоветовал Толька, глядя, как японец косится на его голое брюхо. — Обсохни. А то заболеешь в мокром-то.

Чавкая в грязной луже босыми ногами, Толька походил на циклопа, с той разницей, что у него было всё-таки два глаза. Оба они сверкали, шерсть на плечах не то дымила, не то парила; в воздухе действительно пахло чем-то палёным. Как оказалось, дымили его шерстяные портянки. Толька долго ругался, проклиная дождь и огонь, спасая последние лоскуты, оставшиеся от его роскошных суконных портянок.

Дождь ещё долго моросил. Временами он прекращался, а к утру стих полностью, и ещё до того, как взошло солнце, небо отчистилось и на нём ещё с большей силой засверкали звёзды.

На куче розовых углей шипел котелок, пытаясь проглотить огромный кусок льда; Тольке всё-таки пришлось спуститься в пещеру. Но на этот раз он был с фонариком. К тому же его до смерти мучила жажда. Как ни удивительно, во время дождя она испытывалась не меньше, чем в жару.

С котелка струйками текла вода, угли недовольно шипели, жалуясь на такое безобразие.

Пили горячий чай. По-прежнему сидели напротив друг друга и молчали.

На востоке медленно вырисовывались очертания дальних сопок. За ними, словно украдкой, поднималось солнце, чтобы восстановить равновесие, разрушенное в его отсутствие.


Давно не испытывал Толька такой лёгкости и удовольствия от ходьбы. Выбрав не самый короткий путь, он легко проходил затяжные подъёмы, лишь искоса поглядывал на своего попутчика. Рюкзак за спиной заметно похудел, и Толька не раз порадовался, что идёт без ружья.

Забираясь в самые верха, где по самому гребню проходила старая лесовозная дорога и по обе стороны вниз уходили бесконечные дали, ему захотелось показать гостю, что значит настоящая тайга.

Когда среди густой листвы открывались глубокие ущелья, утопающие в густой хвое, японец, да и сам Толька, замирали, не скрывая своего восторга.

Конечно, Тольке такие красоты были не впервой. Красивых мест в тайге немало. Но и ему было приятно за ещё не тронутые и никем не испохабленные дикие уголки.

С огромной высоты открывались бесконечные просторы. В голубой дымке, на горизонте, маленькой серебристой лентой проходил Амур. Где-то далеко внизу текла невидимая речка Самара. Незаметная среди завалов и буреломов, она щедро кормила убогий лесной народ рыбой. Ниже по течению тонкой жилкой в неё вливалась Столбовка, речка, где он ещё пацаном бегал голышом с удочкой, выдёргивая из стремнины серебристых хариусов.

Бесконечная тайга всё же имела свои границы и, глядя на север, можно было разглядеть такие же безбрежные мари и луга. Там брала своё начало речка Кулёмная. Места эти были безлюдными и очень богатыми рыбой и зверем. Тольке редко доводилось бывать в тех краях. В другое время он и не подумал бы, что совершит это пешим ходом.

Делали недолгие перекуры.

После пещеры японец не вымолвил и десятка слов. Поведение его резко изменилось. Говорить было не о чем. Да и как? Размахивать руками, тыча пальцами в пустоту?

Решив сделать небольшой крюк, не желая снова быть застигнутым дождём, Толька держал путь на Гудалинское зимовьё, что стояло в Миронихе.

Разных избушек в тайге было немало, но все они были больше похожи на балаганы. Да и рыскать волком по бескрайней тайге, таская за собой хвостом японца, ему не хотелось. Поглядывая на него со стороны, Толька видел, как тяжело даётся ему дорога. Нетрудно было заметить и уныние попутчика. У Тольки создавалось впечатление, что тот в чём-то разочаровался. Был чем-то расстроен. Это он заметил, когда они сходили с табора, оставляя пещеры. Тогда японец опять порывался спуститься, словно потерял там чего или не нашёл. Но на этот раз Толька не позволил ему, давая понять, что времени и так в обрез.

Зимовьё было хорошим. Мимо него проходил зимник и вёл как раз на Кулёмную. Сначала вдоль речки Миронихи, а потом через перевал. А там по марям и считай, на месте.

Избушка была добротно срублена хозяином всего за неделю, пробита мхом и крыта настоящим шифером. В таких случаях собиралась целая компания. А когда народу много, дело делается быстро. Была там и печка, и всё, что надо для жизни в тайге. Рядом пробегала речка, глухая и заросшая, скрытая от солнца густой диколой. В ней всегда держалась рыба. По обе стороны вверх уходили крутые ряжи. От этого в распадке всегда было безветренно и прохладно даже в жаркий зной. Крутые склоны были не по зубам лесорубам на своих тракторах, поэтому на Миронихе в изобилии росли кедры. По всем статьям место было удачным и прежде всего для охоты, хотя самого хозяина, своего теперь уже бывшего начальника, Толька недолюбливал и вечно ругался с ним по разным пустякам.

Показавшись среди ельника, ещё сверху, зимовьё сразу притягивало своей сказочной таинственностью и уединённостью. Заметив его ещё с вершинки, отделившейся от склона, попутчик бросил поклажу и, забыв об усталости, принялся что-то рисовать. За день он не раз доставал свой блокнот, и Тольке оставалось смиренно терпеть вынужденные остановки. Да и по своему обыкновению он не лез в чужие дела. Разок он всё же заглянул в этот блокнот, когда японец в очередной раз делал зарисовки. Так ничего не разобрав и не поняв в нарисованном, он решил, что свинья в помидорах знает толку больше, чем он смыслит в искусстве. Все рисунки пестрели иероглифами, которые, по его мнению, портили всю панораму.

Мирониха никогда не была жадной речкой. За полчаса Толька успел из двух ямок выдернуть с десяток приличных хариусов. Реакция на рыбу у японца была такой же, как и на зимовьё. Вместо того чтобы её чистить, он принялся рисовать рыбу, делая восторженные реплики и качая головой, когда Толька потрошил бедную рыбу.

Быстро темнело. Насытившись до умопомрачения свежей ухой, Толька завалился в доме на деревянных нарах, накидав под себя сухой травы и всего, что было помягче.

От печки тянуло приятным теплом. На сытый желудок и умотавшись за день, как собака, он уснул почти сразу, оглашая избу своим богатырским храпом. Ночью он выходил по нужде. Японец, не пожелавший париться вместе с храпливым соседом, лежал, сжавшись в комочек, на Толькиной телогрейке, подсунув под голову свой мешок. Костёр, разведённый им уже после того, как Толька ушёл спать, давно сгорел. Лишь где-то в глубине всё ещё тлели уголья.

— Всё правильно, — усмехнулся Толька. — Всю ночь просижу, а ночевать не стану.

Не дав погибнуть приятелю от холода, он набросал в костёр еловых лап и завалил их свежими смолистыми поленьями. Уже через минуту костёр ожил, и сквозь зелёные ветки полезли жадные, изголодавшиеся руки хищного огня. Этого вполне хватало до утра.

Выбрав из котла остатки холодной ухи, Толька дождался, пока костёр разгорится, как следует, убедился, что японец не сгорит, накрыл его ноги, торчавшие из-под ватника и ушёл обратно в дом. Проворочавшись с боку на бок, он так и не уснул до самого утра, как ни старался. Мешали мысли.

Утро выдалось холодным. С сопок спускался туман, затягивая белой пеленой весь распадок. Затопив печку, Толька взял удочку и пошёл на речку. Облазив все ямы и не поймав ничего, кроме одного небольшого таймешка, он вернулся и застал японца у костра. Тот готовил чай.

Кивнув в его сторону что-то вроде приветствия, Толька уселся рядом с костром и, вооружившись ножиком, стал потрошить рыбу, а потом резать её на длинные, тонкие ломтики. Поглощённый своим занятием, он краем глаза наблюдал за реакцией своего компаньона

— Ну, чшо? Никогда не пробовал? — спросил Толька, поймав на себе любопытный взгляд японца. — Это тебе не лягушек жрать.

Последняя фраза почему-то расстроила японца. Наблюдая за тем, как Толка готовит себе еду, подсаливает каждый ломтик и тут же отправляет его грязными, обмусоленными пальцами в свою пасть, при этом чавкая и чмокая, гость поднял брови.

— Сакана-ва мада-икитэ иру. Сайсё-ни синасэтэ курэ.8 

Махнув рукой на реплики соседа, Толька продолжал свою варварскую трапезу, продавливая и проталкивая белые жирные куски рыбы сухим хлебом.

— Моя твоя не понимает. Давай, попробуй лучше! — с полным набитым ртом предложил Толька, протягивая прозрачный жирный кусок. — Это таймень. Царь! У вас таких не ловят, поди.

Может, рыба, а скорее всего, замусоленные Толькины пальцы с грязными ногтями смутили японца. Он отвернулся и покачал головой.

— Росиядзин-ва мина ябандзин-то сакэноми,9  — тихо и с горечью проговорил он.

— Ну и жри тогда траву! — вспылил Толька, зашвырнув протянутый кусок в костёр. — Я же не вонючую самогонку тебе предлагаю! Привык, небось, к своим ресторанам. С палочками да салфетками. Здесь, в тайге, по-другому нельзя, пропадёшь. Берёзовой кашей не наешься. А на одной лапше и рисе далеко не уйдёшь, — спокойно и рассудительно объяснил Толька.

Отчистив тайменя до позвоночника и довершив трапезу, он выбросил остатки рыбы в костёр и хлопнул себя по пузу. Чай пить не стал. Пока японец копошился в своих вещах и делал какие-то записи в блокноте, Толька сидел на пороге дома и дымил сигаретой. Из открытой двери шёл тёплый воздух, и ему чертовски захотелось развалиться на нарах и проспать весь день, а потом бросить всё и нагрянуть на пасеку, что стояла ниже по течению. Его злило то, что он не был свободен. Он был должен. А этого он не любил. Как ему казалось, он никому не был ничего должен и обязан. Попутчик вдруг стал раздражать его. Особенно его пакетики с сушёным рисом, которые он, перед тем как съесть, заливал кипятком. Всё было бы ничего, но даже с большого расстояния Толька не мог не уловить острого, но приятного вкуса незнакомых ему блюд. Ему казалось, что японец брезгует привычной для Тольки едой, а значит, и не уважает его самого. Подчёркнуто вежливое, а порой непроницаемое выражение лица и непонятный язык с ужасными восклицаниями усугубляли Толькино отношение к своему попутчику. Он решил, что если этот японец такой брезгливый и надменный, то и все его собратья такие же заносчивые и важные. Он всех мерил на свой аршин, а этот был другим. Он вообще не понимал его. И плюнул бы. Но слово было сказано. А через своё слово не перешагнёшь.

— Не отставай! — уже издали рявкнул Толька, когда Утомаро, наконец-то, собрался. Нетрудно было заметить, что он попросту был измотан дорогой и только из гордости не подавал вида. Шёл он тяжело и заметно прихрамывал.

— Никто его в лес не тянул, — размышлял про себя Толька. Он делал частые остановки, чтобы тот догнал его, давал ему отдышаться от затяжного подъёма.

...— Какой к чёрту медведь. Не загнулся бы в лесу, — бурчал себе под нос Толька. Он заметил, что его попутчик ел очень мало, а в тайге при больших переходах это недопустимо.

Впереди были самые изматывающие километры. Какие-нибудь двадцать с небольшим, но они были последними. Думал ли идущий позади об охоте или медведе, Толька не знал. Подобно роботу, он ставил подошвы на дорогу и шёл вперёд. По левую руку оставался позади огромный горный узел, прозванный местными охотниками Ходарами, и название это было как нельзя кстати.

Наконец и подъём остался позади. Пустой рюкзак уже не мешал ходьбе. Потянулся такой же монотонный затяжной спуск по старому зимнику.

— Случись что, — размышлял Толька, — так и пропадёшь, сгинешь в этой глуши. Летом мало кто отваживался проскочить по тайге на колёсах. Разве что на конях. Да кому надо в такую даль задницы седлом натирать. Те, кому надо, предпочитали в объезд, через Биджан.

Для Тольки же эти километры уже сходили за пытку.

Всюду пестрели звериные следы. Их было много: кабаньих, медвежьих, изюбрячьих. Трудно было поверить, что безмолвная и скупая, на первый взгляд, тайга наполнена зверьём и всё оно, от зайца до медведя, живёт ей, кормится и находит приют и в снег и в зной. И всё же корма летом в тайге было немного. Именно поэтому весь лесной сброд предпочитал передвигаться дорогой, используя её по своему прямому назначению, мигрируя на огромном зелёном пространстве, оставляя свои отпечатки на размытых дождями колеях. Кроме сотен следов, встречались и огромные ямы-купальни, наполненные грязной водой; зверь кружил по тайге в ожидании осеннего урожая шишек и орехов.

Опять дорога провалилась в заболоченной низменности. Любоваться было уже особенно нечем. Поглядывая на измождённое лицо своего попутчика, Толька подумывал: дойти бы самому до этой Кулёмной, и в голове постепенно зрел план уничтожения пасеки.

Приведись дождь в этом гнилом углу, и не пройти им и за неделю остатка пути. Надо было добить его к вечеру. А эти километры он не считал таким уж большим делом. Да и поживиться на Кулёмной было чем. «И никакие замки и засовы не спасут того, кто встанет на пути у Тольки Козырева».

Изнурительный спуск давно остался позади. Гигантская ящерица водораздела, отделявшая пойму Амура от Биджанских марей, превратилась в синюю полоску дальних сопок. Где-то впереди шумела речка, один из множества притоков, шныряющих по бескрайней мари в поисках главной водной артерии — Биджана. Мелкие кусты густо облепляли крепкие берега шумливой переплюйки и создавали хорошую тень для воды.

Выбрав камень, Толька сел и бросил рюкзак, похудевший не меньше, чем и он сам. Японца рядом не было.

Прождав с четверть часа, он сплюнул в сердцах и пошёл обратно. Пройдя поворот, он увидел своего попутчика. Японец не отдыхал на брёвнышке, как поначалу решил Толька, а ковылял по дороге, опираясь на свой дробовик и с трудом переставляя ноги. Попросту он их волочил. При каждом шаге лицо его вздрагивало, а плотно сжатые губы, искусанные в кровь, застыли в неуместной улыбке.

— Э, паря... Да ты охромел, гляжу. — Толька стянул с него рюкзак и усадил на землю. — Что? Укатали сивку крутые горки. Совсем обезножил! Ну-ка, сымай свои говнодавы, — ткнул он пальцем в его ботинки. — Кто же тебе посоветовал их напялить? Не Мандрус, случаем? — Он покрутил обудки и уже хотел зашвырнуть в кусты, но передумал и сунул в свой рюкзак.

…— С такими ногами далеко не уйдёшь. В них по тротуарам в носках ходить будешь. А здесь портянки нужны. Дальше-то болотисто пойдёт. Дорогу вон как осокой затянуло! — Толька посмотрел по сторонам и тяжело вздохнул. — Я бы тебе лапти сплёл, да не умею. Вот дедушка мой, тот мастер был лапти плести.

Толька рассмеялся и с грустью посмотрел по сторонам, словно выискивая в придорожных зарослях своего деда, развёл руками и сел на землю.

Изнурённый ходьбой японец сидел рядом и смотрел на свои распухшие ноги.

— И молчал же! Хоть бы сказал чего. Я бы понял. Придумал тебе чего-нибудь. Вон как ноги уделал! Кровь уже сочится, — негодовал Толька. — Раз такое дело, то могли бы и на Миронихе обождать. Я бы тебе ичиги смастерил нехитрые. И как всю дорогу терпел!? Вы все такие упрямые и глупые? — разорялся Толька, стуча по своей голове костяшками пальцев.

— Хотя... Сидеть без толку. Так, паря, и до заражения недалеко. Слыхал, наверно, про гангрену.

Японец открыл от удивления рот, вероятно, сообразив, что сказал Толка. По его бледному лицу катились крупные капли пота. Толька потрогал его лоб и встал.

— Я смотрю, у тебя температура. Тебе надо на ноги поссать. А потом мы их чем-нибудь перемотаем. Легче будет. Смекнул?

Японец с усилием поднялся и сделал несколько шагов, вздрагивая от каждого движения всем телом.

— И не пытайся! За мной всё равно не угонишься. Ты не ровня мне в этих местах. Я же родился здесь. Всю жизнь по лесу бегаю, корм ищу. Делай, что тебе говорят, — он указал на ноги, имитируя малую нужду. — Ну! Не дошло, что ли? Тёмная твоя голова.

Японец растерянно заморгал глазами, наверное, догадываясь, что от него требует проводник.

— Да ладно! — махнул рукой Толька. — Отвернусь. Не тяни резину.

— Сона кото-ттэ хицуё-га ару даро ка?10  — удивленно сказал японец.

— Вот именно! Давай, доставай своё хицуе, — рявкнул Толька. — Где там твой краник? У меня йоду с собой нету. Забыл, как на грех. Это вместо йода, дурья твоя башка, — смягчился Толька и отвернулся.

Пошипев и попрыгав от процедуры, японец сел на землю, и Толька перемотал его ноги старой морской тельняшкой, приспособив рукава, как чулки. Не раздумывая над ситуацией, он перекинул оба рюкзака на брюхо и стянул их лямки верёвкой на спине. Потом повесил на шею дробовик, впервые по-настоящему ощутив его немалый вес и, подставив спину, взвалил японца на горб, после чего хорошенько подкинул.

— Да ты, паря, не больше своей пукалки весишь. Я думал, в тебе хоть что-то есть. А в тебе, окромя говна, ничего и нет, — по-доброму пошутил Толька, стараясь как-то подбодрить японца.

Всю дорогу Толька грубо шутил в адрес своей ноши и почти не делал передышек.

— Была бы шея, а хомут найдётся. Бей хоть комаров! Отгоняй веткой, — ревел Толька, когда гнус стал невыносим. — Живого заедят! Всё равно без дела сидишь.

Толька мотал взмокшей головой, пыхтел губами, пытаясь отогнать мириады слетевших на пир насекомых.

— Ну звери! Погодите! Почту донесу... А там я с вами со всеми разберусь. И не в такие морозы в хате срали! — подбадривал себя Толька, больше походивший на двуногого коня. — Ну и место же! Гнилое место, — ворчал он сам себе в иступлённой ярости, — даже на двор нормально не сходишь. Небось, без дымаря-то здесь на дырку не садятся.

Ноги всё больше проваливались в мокрую осоку. Он уже не замечал ничего вокруг: того, как благоухают осенние цветы на марях, как непуганые молодые козы вышли на дорогу, а потом, словно бабочки, упорхнули с пути дикого человека. Залитые потом глаза уже ничего не различали вокруг, а только считали шаги, каждый из которых делался всё тяжелее и короче.

— Ну и ружо ты себе подобрал, Фудзияма, — хрипел Толька, ничего не видя перед собой, кроме мокрой пелены, катившейся градом по седой голове. — На кой хрен ты брал его с собой, — ругался он в адрес болтающегося на шее дробовика. — Страху на людей навести? Этим нас не удивишь. Бросить его куда в кусты, а потом забрать. Так ведь обязательно найдётся какая-нибудь сволочь, вроде меня, да подберёт. Пальнул бы хоть раз по-человечески по этим собакам. Обнаглели вконец. Страх потеряли. Хотя нет. Палил же. Что-то я совсем запарился с тобой. Надолго места наши запомнишь, бестия самурайская, а? — смеялся Толька, теряя последние капли рассудка и вежливости.

Утамаро геройски сносил всю Толькину чушь и добросовестно отгонял наседавших со всех сторон комаров. Тот не умолкал ни на минуту, уже не говорил, а хрипел, осыпая, как из помойного ведра, отборной бранью и себя, и свою ношу.

— Ты не спи там! Комары скоро в рот полезут. Одолели вконец. А то, может, пожрать чего из твоих пакетиков, пока нас совсем не обглодали эти звери, — разносился по болотам его хриплый голос.

Когда в серой сумеречной мгле затявкали собаки, Толька уже ничего не соображал. Ввалившись на пасеку, он без предупреждения сбросил свой груз и ухватил подвернувшегося под руку хозяина за шиворот.

— Геша! — заревел с ходу Толька на получеловека-полулешего. — Если ты сейчас не поставишь мне выпивки!? Я поймаю твоего кобеля и съем! А тебя убью из этой железяки. Сделаю тебе ещё одну дыру, только не в голове, а в твоей жопе. После не зашьёшь!

Через минуту тихая, мирно дремавшая среди полевых цветов Кулёмная наполнилась Толькиным рёвом, собачьими визгами и грохотом ульев и рамок в старом омшанике.

...— Ты чего лезешь! Чего ты мне эту мочу подсовываш? — орал Толька на испуганного хозяина. — Сам будешь своей пастью это дерьмо через тряпку цедить! Самогону давай! Жмот! Видишь, гость со мной. Его лечить надо. Срамотишша!

Отыскав наконец драгоценную банку, спрятанную среди корпусов на случай приезда каких-нибудь важных гостей, Толька вышел из склада и прошёл в дом.

В трёхлитровке плескалась цвета слезы отменная трутнёвая самогонка. Он тут же приложился к выпивке, смачно крякнул, загнав своим рыком под крыльцо всех собак.

Потом он разорвал белый, почти чистый халат, висевший в складе, и сделал из него подобие бинтов. Намочив их в кружке с самогоном, он грубо перемотал ноги японца, как это делают в больнице.

— Терпи казак, атаманом будешь! — хрипел Толька. — Завтра подсохнет.

Потом на проспиртованные бинты он намотал куски полиэтилена, а сверху натянул всё те же рукава тельняшки.

Когда лицо японца опять стало нормальным, Толька усадил его рядом и заставил выпить почти полный стакан страшного пойла. Тому ничего не оставалось, как подчиниться. Глаза гостя вдруг округлились. Он едва не задохнулся. Но Толька вовремя сунул ему под нос солёный огурец и дал запить из банки рассола.

— Это тебе не сакэ из чайной ложки хлебать. Всё! Теперь в люлю, — скомандовал Толька.

Схватив его, как пустое ведро, он отнёс японца в дом и бросил на кровать хозяина.

Не прошло и пяти минут, как из пустой комнаты послышался жалобный человеческий стон. Больной метался по кровати и звал на помощь. Но через пять минут всё стихло, а вскоре из дверей стал доноситься здоровый богатырский храп.

— Это по-нашему, по-столбовски. Наливай, чшо ли! — скомандовал уже подобревший Толька. Самогон бодряще подействовал на него. Он сгрёб хозяина в охапку, поцеловал, а потом смачно сплюнул.

— Наливай! Кому говорят! — Медвежьи лапы уже мяли и ломали несчастного Гешу Бондаренко, знать не знавшего до этого, чем закончится этот счастливый, наполненный пчелиным звоном день.

Комары уже не волновали Тольку. На правах хозяина он разгуливал по пасеке, выискивая, с кем и с чем бы ему помериться силами. Для него день только начинался.

Опасаясь за кобелей, рядом суетился хозяин.

Потом пошла пальба из нового ружья по консервным банкам. Самогон рекой лился из трёхлитровки на стол и горел синим пламенем, как и вся жизнь «несчастных лесных жителей». А где-то в бескрайнем пространстве цветущих лугов и марей потрескивали железные гусеницы «ГТСки». Праздник только набирал обороты.


Толька сидел напротив окна и что-то читал. Он бы бросил книгу ко всем чертям, если бы у него было чем залечить вчерашнее веселье. Дело подходило к вечеру, и бесславно прожитый день подходил к концу. За окном светило солнце, всё ещё жаркое. В небе было ни облачка, это и раздражало Тольку больше всего.

Прошла неделя с того дня, как он ни живой ни мёртвый и заросший щетиной, как старый секач, вылез из тайги.

Всю эту неделю он только и делал, что лечился, до смерти надоев своими концертами дома и в деревне.

После «вчерашнего» голова трещала по всем швам. Он уже решил наведаться к Сухарятам, как в дверь постучали.

— Входи, не заперто, — пробурчал Толька, отшвырнув книженцию. На пороге стоял Мандрусов.

— Никак зарплату привёз? Гони двести рублей! Я из-за тебя чуть копыта в тайге не отбросил.

— Да не шуми ты, Анатолий, — в руках у Сергея был свёрток. Он поставил его на стол и отошёл к порогу.

— Дали орехов белке, когда у ней зубов не стало, — не скрывая обиды, сказал Толька. Смекнув, что может быть в этом свёртке, он нехотя поднялся и засуетился у стола. — А я уж думал, что меня опять на мякине провели. Это дело, я понимаю. А то башка после вчерашнего раскалывается.

— С кем гулял-то? — поинтересовался Сергей.

— Да с батей. Малость перебрал.

— Всё-то пьёт? — присвистнул от удивления гость.

— Да он нас с тобой перепьёт! Этот синьёр Помидор. С утра уже умотал куда-то с братиком на своём драндулете.

— Ты, Анатолий, не суетись. К тебе гости.

— Ну и заходят пусть. У меня чисто. — Толька опустил руки, застыв посреди комнаты.

— Нет. Давай сам выходи. Там ждут. Не заставляй гостей ждать.

— Говори прямо! Чего сопли жуёшь! — Толька посмотрел в окно и выругался. — А понаехало-то! Всех собак переполошили. Опять в тайгу, что ли? — заревел он, увидав в окне знакомые лица.

— Кто к нам пожаловал! Господин Утамаро-сам.

Выйдя из дома, он направился к толпе и уже было поднял лапу, чтобы хлопнуть по плечу своего гостя, но вовремя передумал и поздоровался с переводчиком, выбив из него всю столбовскую пыль.

Он глазом смерил гостей и почесал затылок.

— Многовато что-то вас сегодня. Никак все в тайгу собрались? — присвистнул от удивления Толька, ещё не взяв в толк всего происходящего.

На дороге стояла серая «Волга» и знакомый «Уазик»

...— Это все по мою душу? Лучше бы водки привезли, — съязвил Толька, до ужаса не любивший районных шишек и всех, кто носил галстуки.

— Да брось ты дурить! — ткнул его в спину Сергей. — Имей совесть. Люди серьёзные, из района.

— Ладно. Малость и пошутить нельзя. — Толька засучил рукава и с важным видом полез в толпу здороваться. Послышались хруст костей и приглушённые стоны.

Когда здороваться было уже не с кем, Толька подошёл к своему недавнему попутчику.

Неожиданно заговорил японец, в одно мгновение вобрав в себя всё внимание окружавших. К этому времени вокруг уже собралось немало зевак, включая и столбовскую детвору.

Когда гость закончил говорить, продолжил переводчик. Путаясь в словах, он стал переводить:

— Утамаро-сан выражает вам свою благодарность. Он очень признателен тому, что вы были его попутчиком и терпели его. Он рад, что познакомился с вами.

— Пожалуйста, — промямлил Толька, переминаясь с ноги на ногу. Бравада его вся куда-то подевалась, а сам он от волнения даже немного уменьшился в размерах.

— Неизвестно, кто кого терпел, — сконфуженно пробурчал он себе под нос.

Больше всего ему хотелось смыться от этого позора куда подальше. А людей, как на грех, всё прибывало.

— Это не всё, — продолжил переводчик и отошёл в сторону.

Гость вновь заговорил и, когда закончил, повернулся и взял у одного из людей небольшой свёрток. Когда он его развернул, все увидели самый обыкновенный кусок белой ткани с красным кругом посередине.

— Это вам в подарок. Это очень ценный подарок, — важно закончил парень, поглядывая на людей. Он аккуратно перехватил флаг, свернул его так, чтобы круг оказался сверху, и обратился к Тольке.

— Здесь есть специальная надпись, — он подошёл ближе и переглянулся с японцем. Тот улыбнулся и сделал небольшой поклон. — Один иероглиф имеет отношение к имени господина Синтаро. Это своего рода обозначение. Фамильный герб. А эти, — он указал на стоящие рядом. — Это ваши.

Толька наклонил голову, чтобы лучше разобрать надписи на красном и белом.

…— Здесь… Настоящему русскому. И… Утамаро-сан дал вам прозвище за время знакомства.

Толька сделал глупое лицо и открыл рот.

— Какое же?

— Седой медведь.

Услышав последние слова, толпа прыснула, а кто-то из местных мужиков тут же ляпнул:

— Лучше сивый кабан.

Все, кто слышал, дружно расхохотались. Один Толька стоял, растерянный, и глазел на подарок, не зная, что с ним делать.

— Ну-ка, дай погляжу. Чего вы тут накалякали. — Он долго всматривался в непонятные знаки, потом поднял голову и подошёл к японцу, указывая пальцем на один из знаков. — Каво вот эта буква обозначает? — спросил он.

— Кора-вэ нихякунэн-ни вататтэ вага сидзоку-но сэймэй-но дзи,
6795864217851217.html
6796038716356376.html
6796183272811584.html
6796355596914304.html
6796536356282707.html