Ицхака Гайнемана "Смысл заповедей в еврейской религиозной литературе" - страница 22

события (включающие в себя личностный аспект) предстают здесь в значении символов, чаще всего - как вехи, размечающие поле заповедей.

В своем великом эссе "Человек Галахи" р. Йосеф-Дов. Соловейчик показал, как Галаха проливает совершенно новый свет даже на те явления из сферы астрономии, физики и биологии, которые, кажется, имеют абсолютно стабильный, заранее предсказуемый характер. Он показывает, каким оригинальным, только ей присущим образом Галаха использует категории пространства и времени, и какой отпечаток своих категорий святости она накладывает на мир. Заход солнца, появление звезд на ночном небе, первый луч восходящего солнца, месячный цикл женщины - все приобретает новый смысл, смысл вех, размечающих течение жизни, организованной в рамках Галахи. Численные нормы, понятия препятствий и разделения - это образцы совершенно особого отношения к понятию количества, которое Галаха применяет к миру, отношение, которое отражает ее представление о пространстве. И над всем возвышается, словно символ, то Святилище площадью 20x8 локтей, Храм со всеми своими пропорциями, где находится квадратный локоть крышки Ковчега, на котором Всевышний - если можно так выразиться - локализует Свою Шхину. Все это - символы фундаментального подхода Галахи к проблеме укоренения Святости в мире. С этой точки зрения, нас абсолютно не интересует смысл каждой заповеди в отдельности. Даже нет места для удивления по поводу некоторых из заповедей, вызывающих в памяти ассоциации с некоторыми языческими мифами и ритуалами. Мы вполне допускаем возможность, что сам факт существования подобных заповедей имеет особое значение: если бы их не было, то мы могли бы прийти к ошибочному заключению, будто заповеди и вправду дают естественное и понятное само по себе выражение для служения Б-гу. Если, как мы утверждали выше, служение Б-гу исполнением Его заповедей - автономно-религиозная деятельность, которое нельзя предписать, опираясь на какую бы то ни было другую основу, то абсолютно напрасно искать смысл заповедей вне их же собственной системы. Однако, это признание, закрывающее перед нами путь к дальнейшему исследованию (которое всегда представлялось нам сутью всего из-за практических выводов, к которым оно приводит), не может помешать нам заниматься двумя проблемами, о которых речь пойдет ниже.

Первая из них - это вопрос об образе жизни и образе мира, которые творит Галаха. Если р. Меир говорил, что Тора предписала женщине в период менструации семь дней быть в состоянии ритуальной нечистоты для того, чтобы в день очищения стать желанной для мужа, словно в момент их бракосочетания, то еще ниоткуда не следует, что это действительно смысл заповеди о "ниде". С точки зрения нашего общего подхода нет никакой нужды в поисках особого смысла в каждом отдельном случае. Однако, по нашему мнению, важно, что в действительности исполнение этой заповеди оказывает то влияние, о котором сказал р. Меир. Что представляют собой результаты исполнения заповедей

применительно к человеческой реальности, априори совершенно не имеет значения для человека, прикупающего к служению своему Творцу. Для него эти результаты как таковые не представляют ни малейшей ценности. Потому что для такого человека реальная действительность априори ничего притягательного в себе не имеет. Однако в том-то и проявляется специфический характер Торы и ее заповедей, что апостериори они наполняют жизненную действительность особым смыслом и особой ценностью даже в религиозном аспекте, поскольку исполнение заповедей невозможно вне этой действительности и без использования ее.

Пример: семейная жизнь как таковая, как явление био-социо-культурное не обладает никаким смыслом и никакой ценностью в плане религиозном. Тем не менее, в той мере, в какой Тора уделяет внимание семейной жизни и рисует ее идеал, она придает семье определенный религиозный смысл. Вопрос о сущности семейной жизни, возникающий в связи с ее воплощением в Торе, апостериори вопрос крайне серьезный и важный, и заслуживает отдельного изучения.

Другой пример касается основ, так сказать, "метагалахи" - то есть системы правил и указаний тому, кто собирается стать тем, кто указывает другим, что предписывает Галаха, раввином. Сказав про Тору, что "пути ее - пути приятности", мудрый царь Шломо, безусловно, не собирался сказать, что конечная цель Торы - сделать жизнь приятной. Однако когда Талмуд обсуждает одну проблему, связанную с ливиратным браком, то предложение не рассматривать мертвых как будто бы существующими отвергается именно из-за своего несоответствия принципу "пути ее - пути приятности” .

Тем самым Талмуд нам показывает некое общее правило, касающееся и истолкования смысла текста Торы, и определения Галахи. Есть и другие принципы, из которых дословно в Писании названа лишь малая часть, подавляющее же большинство Мудрецы выводят, применяя известные методы.

Я не обманываю себя и не предполагаю, что описанный здесь подход к смыслу заповедей можно разъяснить широким массам. Однако, при всем этом, мне представляется, что - с точки зрения воспитательного аспекта - нелишне подчеркнуть: Галаха не нуждается в постороннем оправдании. Самый страшный враг религиозности общества вообще и в особенности юношества, это сознание очевидности того, что лишь позитивные жизненные потребности и гуманистические ценности в состоянии служить эталоном для определения всего, что ценно для нас. Мы обязаны оспаривать эту очевидность и насаждать вместо нее противоположное ощущение: что именно этот мир гуманизма крайне нуждается в оправдании с точки зрения религии.

Дов Раппель

^ ВОЗМОЖНО ЛИ УЗНАТЬ, В ЧЕМ СМЫСЛ ЗАПОВЕДЕЙ?

Что имеет в виду этот вопрос?

Начиная обсуждение общего вопроса о смысле заповедей Торы и о его современном обличьи, мы обязаны, прежде всего, определить, каков вообще смысл такого исследования. В каком плане оно оказывается действительно содержательным? В плане исследования сути предмета или в плане, который позволительно назвать педагогическим? Другими словами: мы допускаем, что в заповедях кроется некий смысл, и мы ведем поиск для того, чтобы познать его? Или, может быть, мы считаем вполне возможным, что у заповедей вообще нет никакого тайного смысла (по крайней мере, не в том значении, какое мы имеем в виду говоря о поведении человека), но, тем не менее, мы занимаемся этим вопросом - в воспитательных целях, ради того, чтобы сделать исполнение заповедей близким к сердцу людей каждого поколения?

Откуда проистекает этот вопрос?

Для того, чтобы поставить обсуждение вопроса о смысле заповедей на основу, называющуюся "современной", и связать его с идеями новой (хоть и не "современной") философии, я должен напомнить о воззрениях Канта на причинную категорию - которая относится к категориям идей, а не к категориям сущности. Природа человеческого интеллекта такова, что он осмысливает все, что воспринимает, и обо всем спрашивает: "Что это?", или: "Для чего это?", или оба эти вопроса вместе. Человек, исполняющий заповеди, спрашивает: "Почему я обязан исполнять заповеди?", потому что такова его человеческая природа - задавать вопросы обо всем.

Однако, если человеческий интеллект по природе своей обязан задавать вопросы типа "почему?" или "для чего?", то это вовсе не означает, что те явления, о которых он спрашивает, сами по себе причинно обусловлены или имеют определенное предназначение. Просто, видя, что другой человек делает нечто, мы по праву допускаем, что можем спросить: "Почему?". Ибо тот, кто делает это, тоже человек - то есть, то, что он думает, причинно обусловлено и целенаправленно. Однако в том случае, если источник идеи сверхчеловеческий, у нас не может быть никакой уверенности в том, что есть смысл спрашивать "почему?" и предполагать, что на этот вопрос может быть дан ответ. Это - исходное положение, определяющее проблему в целом: раз заповеди получены нами не от человека, вполне вероятно, что поиск их смысла заранее обречен на провал, однако мы занимаемся им в педагогических или иных целях - однако отнюдь не исследованием сути вопроса.

Итак, рассмотрим стоящий перед нами вопрос и постараемся выяснить, возможно ли обнаружить скрытый смысл заповедей, или нет.

Каков смысл понятия "смысл"?

Первая трудность, с которой мы сталкиваемся, это необходимость определить, что означает слово "смысл" - тогда, когда мы говорим о "смысле заповедей". Оно, по-видимому, означает причину, из-за которой мы обязаны делать то, что нам приказано. Однако для чего необходимо знать смысл этого? Потому что смысл - это мостик, соединяющий то, что разум уже усвоил, с тем, что, на первый взгляд, разум не может принять. Когда мне с помощью цепочки рассуждения удается превратить то, что разум не принимает, в приемлемое для него, я говорю, что придал всему этому смысл. Я не знаю, почему я обязан одевать талит с цицит, но когда мне говорят, что это - щит против дурных вожделений, я отвечаю, что действительно нуждаюсь в щите против дурных вожделений и поэтому мне действительно необходимо одевать талит с цицит. Итак, мы придали смысл заповеди о цицит. И вот уже мы стоим перед новым вопросом: что означает "приемлемое для разума"? Это выражение заимствовано из области психологии, не из области логики. То, что приемлемо для разума одного человека, вполне может быть абсолютно неприемлемым для разума другого человека. Когда я говорю: "Это разум приемлет", я выражаюсь очень неточно. Мне следовало бы сказать: "Это приемлемо для моего разума и разума тех, кто думает также, как я". И вот я отметил субъективный характер смысла заповедей.

Можно попытаться разъяснить все это по-другому

- как мне кажется более объективным способом Вместо того, чтобы опираться на расплывчатое понятие "приемлемого для разума", можно дать четкие определения. Однако определение само нуждается в определении, и тем самым мы оказываемся вовлеченными в заколдованный круг слов, из которого нет выхода. Давайте пойдем по иному пути: не будем полагаться на словесное разъяснение с его опасностью оказаться в волшебном кругу, а как объяснение обратимся к определенному эмпирическому переживанию. Обойдемся без словесных объяснений, потому что переживание, лежащее в основе эксперимента, это и есть его основа, не требующее никакого дополнительного обоснования. Когда я, например, говорю: "Хорошо благодарить Г-спода", то здесь содержится и указание на конкретное действие, и обоснование его. То есть: "благодарить Г-спода" - это действие, и действие это "хорошо". Если я говорю, что слово "хорошо" в устах поэта указывает на некую моральную ценность - а именно, что это делает человека благороднее, лучше или т.п., то я оказываюсь обязан дать объяснение моему объяснению, аргументировать мой аргумент. Однако, если видеть в словах "хорошо благодарить Г-спода!" только выражение душевного переживания поэта, то нет нужды ни в какой дополнительной аргументации.

Если так, то к пониманию смысла заповедей ведут две дороги. Мы можем сказать так: исполнение заповедей - дело правильное по такой-то и такой-то причине, и в каждом отдельном случае разъяснять эту причину и разъяснять свое разъяснение. А можно сказать и так: исполнение заповедей - дело хорошее, и, в конце концов, в основе этого утверждения окажется личное переживание. И поскольку именно исполнение заповедей приводит меня к этому переживанию, и каждый человек, переживающий то же самое, безусловно, знает, что оно хорошо, оказывается, что исполнение заповедей в самом деле хорошо.

А теперь распределим все заповеди по двум группам, как это делает Рамбам: "потребности тела" и "нужды души". Я хочу это сделать потому, что это подразделение имеет большое значение для нашего рассмотрения. По мнению Рамбама, "потребности тела" - это вовсе не потребности плоти, но потребности человека в силу того, что он жив и является существом общественным. И по мере того, как человеческое общество обеспечивает его материальные нужды, его личную безопасность, его покой и необходимый ему комфорт, оно тем самым удовлетворяет потребности его тела.

Когда судят о смысле заповедей, то различие между этими группами представляется невероятно большим. Настолько большим, что рав Саадья-гаон постановляет, что заповеди, включающие в себя потребности тела, это "заповеди разума", а заповеди второй группы - это "заповеди повиновения". Правда, необходимо отметить, что не все заповеди, которые Рамбам относит к "потребностям тела", рав Саадья-гаон включает в разряд "заповедей разума". Однако не будем обращать внимания на это различие, поскольку мы сейчас не занимаемся вопросом о разногласиях между мудрецами средневековья.

Другими словами: заповеди, связанные с потребностями тела, приемлемые для разума, разум обязывает их быть - не чистый логический интеллект, но так называемый "здравый смысл", то есть ум практический.

Справедливость как смысл заповедей

Мы знаем, что самая большая проблема в судопроизводстве, это проблема справедливости: суд обязан осуществлять справедливость. Что суд обязан осуществлять справедливость - это понятно. Но что такое справедливость - далеко не так уж понятно. Если мы заявим, что смысл заповедей, регулирующих отношения между людьми, это осуществление принципа справедливости, то это объяснит общий смысл очень большого класса заповедей -тех, что регулируют отношения между людьми. Станет понятно, зачем они существуют: для того, чтобы осуществить на земле принцип справедливости. Однако, для нас все-таки остается не вполне ясным, каким образом это происходит в каждом конкретном случае. Есть различные подходы к определению самого понятия "справедливость". Вопрос: что есть справедливость и и какой путь ведет к жизненному воплощению этого понятия в разнообразных условиях, которые предлагает действительность? Вопрос этот относится к сфере философии юстиции. Когда задается вопрос о сущности справедливости, то ясно, что ответ на него не может быть получен путем размышлений внутри этого понятия. Мы должны предварить это иными размышлениями - о понятиях, предшествующих понятию справедливости, и уже с их помощью прийти к искомому определению, что есть справедливость. И здесь также неизбежны два пути (которые, как правило, путают один с другим): или теоретический анализ, обоснованный, к примеру, на принципах этики, или выведение понятия справедливости из человеческого опыта, из того, что называется "чувство справедливости", или "человеческая совесть" - в том облике, в котором оно проявляется в повседневной жизни.

Тора подает нам понятие справедливости таким образом, каким издаются декреты. В любом законодательстве мы находим запрет воровать, и Тора тоже воровать запрещает. В любом кодексе законов содержится запрет убийства, и Тора тоже говорит - "Не убивай". Различие заключается в том, что Тора никак не обосновывает свои запреты - самое большее, нам дано лишь догадываться об их смысле. В то время, как законодатель из плоти и крови считает себя обязанным доказывать, что запрет воровать проистекает из требования общественной пользы, или что отсутствие такого закона приведет к неоценимым убыткам, Тора не видит никакой необходимости в обосновании своих законов. Она ограничивается указанием, что убийство - действие, которое совершать запрещено.

Вот яркий пример, издавна являющийся темой многих дискуссий, который прекрасно подтверждает вышесказанное. Тора постановляет, что лжесвидетелей надлежит наказывать так, как мог бы быть наказан обвиняемый на основании их показаний: "И сделайте ему то же самое, что он злоумышлял сделать брату своему". Тора постановляет тем самым, что казнь лжесвидетеля (если он давал показания, что обвиняемый совершил убийство) - одна из вещей, которые обязательно должны иметь место. Почему? Мы не знаем. Мы знаем, что это справедливо, однако, когда хотим найти аргумент, подтверждающий наше ощущение, он ускользает от нас, и остается только декрет Торы.

Добро как смысл заповедей

Намечу еще одно направление - путем рассмотрения одного из тех понятий, о которых я сказал выше, что они являются предшествующим понятию справедливости. Оно также играет важную роль в судопроизводстве. Это понятие добра – в, особенности, если поймем его в смысле "благие последствия".

Точно так же, как определение справедливости наталкивается на непреодолимые трудности из-за того, что нам приходится искать его за пределами искомого понятия, если мы подойдем к задаче определения понятия добра со стороны последствий, которое оно порождает, мы натолкнемся на непреодолимые трудности. Ведь последствия, которые влечет за собой какое-то определенное действие, не ограничены во времени, и мы не можем сказать: "До сих пор - последствие такого-то действия, а все, что отсюда и далее - уже не имеет к данному действию никакого отношения; давайте оценим это действие на основании его последствий, которыми мы располагаем".

Сказано в Торе: "Дабы было тебе хорошо". Эти слова - абсолютно непонятны. Можно сказать лишь следующее: Всевышний - одному только Ему ведомым образом - знает, что, отпуская из гнезда птицу-мать или почитая родителей, мы обеспечиваем себе добро в будущем. Законодатель из плоти и крови никогда не сможет гарантировать, что исполнение его законов непременно приведет к добрым последствиям для каждого, кто это будет делать. Самое большее, он в состоянии сказать: "Насколько я могу предвидеть ближайшие последствия этих действий, они должны быть положительными".

Но если так, то и справедливость, и благо оказываются не настоящим смыслом заповедей, но лишь их, так сказать, поэтическим выражением, непригодным для серьезной аргументации. Возникает очень трудный вопрос, вопрос о расширении поля действия Галахи. А именно: если мы знаем мотивы законодателя, то, исходя из них, можно создавать новые законы, отвечающие новым условиям. Однако если единственное, что мы знаем, это обещание законодателя, что исполнение его законов придет к добрым последствиям, и, не имея понятия о его намерениях, мы будем устанавливать новую Галаху в новых условиях, руководствуясь только собственными представлениями, то кто может поручиться, что мы не назовем зло добром?! Но как же устанавливать Галаху в случаях, о которых Законодатель Торы ясно ничего не сказал?

На деле, ответ нам известен: еще никогда Галаха не отступала перед необходимостью дать конкретный ответ на возникший вопрос. Еврейская Галаха жива, и один из признаков ее жизни состоит в том, что всякий раз, когда возникает потребность в разрешении новой проблемы, Галаха ее разрешает.

Однако, в известной мере, на этот вопрос возможен и теоретический ответ. Он находится в области того, что называется "поступать мягче, нежели требует буква закона". Когда мы говорим об отношениях между людьми, мы знаем, что право окончательного решения проблем, возникающих в связи с некоторыми из этих отношений, в одних случаях принадлежит отдельному человеку, в других случаях - суду. Даже тогда, когда мы точно знаем, что сам принцип окончательного решения несовместим с понятием справедливости, нам, тем не менее, ясно, что нам надлежит так поступать из милосердия - мягче, чем требует того буква закона.

Например: согласно галахическому правилу "то, что суд объявляет бесхозным, становится бесхозным", суд имеет право отчуждения личного имущества и передачи его другим лицам. Это и подобные ему правила облегчают работу законодателя только в имущественных тяжбах. В области запретов Торы они не существуют. Поэтому, сталкиваясь с проблемами из этой области, суд чувствует себя намного более скованным, нежели разбирая имущественные тяжбы. Приведем образец такой ситуации: несмотря на то, что еврейский суд никогда не отступал перед тем, чтобы произвести отчуждение личной собственности ради пользы общества, во множестве случаях трагедии "агунот" он оставался бессильным. "Агунот" - это жены, мужья которых пропали без вести и которые потому не могут ни получить развод, ни считаться вдовами. Суд не в состоянии разрешить этой проблемы потому, что здесь речь идет об определенных запретах Торы, отменить которые суд не в состоянии.

И еще несколько слов о второй группе заповедей, заповедей, связанных с нуждами души, - таких, как заповедь о любви к Б-гу или о боязни Его. Вопрос вот в чем: почему нам вообще приказано это? По отношению к заповедям, связанным с потребностями тела, дело обстоит куда проще: ясно, что в таком-то или таком-то повелении существует насущная необходимость. Однако когда мы говорим о нуждах души, мы вообще не знаем, почему должны быть такие заповеди - удовлетворяющие нужды души? Ведь вполне можно было бы подумать, что удовлетворение таких потребностей должен искать сам человек в области индивидуальной, совершенно свободной религиозной практики.

Святость как смысл заповедей

Когда Тора повелевает нам исполнять какую-то из заповедей "нужд души", она делает это в общих рамках святости. От нас требуется жить жизнью святой, и у заповедей есть - если есть - мотивация святости (или мотивация того же типа, что мотивация святости). Например: "Я - Г-сподь, Б-г твой", или: "...ибо мерзость для Г-спода, твоего Б-га, все, кто делает это" - перед нами типичные образцы мотивации святости.

Когда мы говорим о святости, необходимо различать два значения этого слова. О святости можно говорить в плане психологическом, и можно говорить в плане галахическом, или, если угодно, религиозном. "Психологический план" - это душевное переживание, относящееся к сфере личной духовной, религиозной, чистой жизни. В этом значении слова Галаха не является фактором освящения нашей жизни, доставляющим нам переживание святости. Вполне вероятно, что исходным пунктом для такого постижения святости является мистика. И на самом деле, святость в смысле душевного переживания - это в более или менее значительной мере есть мистическое переживание. Однако смысл святости возможно понять вовсе не в плане психологическом, а в галахическо-религиозном. Тогда святость определяется как поведение, рамки которого установлены в Торе Самим Всевышним. Нам не дано знать, почему это - свято, а это - не с это - нечисто, а это - чисто, однако так новляет Тора. В психологическом аспекте свят может проявляться только в самом человеке аспекте галахическом святость может быть и в дере ве, и в камне, и в быке, и в ягненке, и она вообще никак не связана с возможностью объекта испытывать ощущения или с возможностью духовной связи человека с данным объектом. Святость есть категория религии - точно так же, как вес есть категория физики.

Мы находимся в том самом двойственном поле аргументации, о котором я говорил в начале. Если кто-нибудь хочет понять святость как переживание, он мотивирует заповедь святости интроспективным путем. Но что делать тому, кто не желает искать объяснение в психологической сфере? Ему остается взять одно неизвестное, сопоставить его с другим неизвестным и связать их обоих в причинно-следственный узел. Мы не знаем, почему, если сказать о теленке или о ягненке: "Вот, это - жертва всесожжения", животные становятся святыми. В них самих происходит нечто, или только меняется их юридический статус? Если кто-нибудь захочет войти в детальные объяснения этого, он станет лишь выражать одно неизвестное через другое.

Смысл заповедей непостижим

При исследовании смысла заповедей мы можем некое неизвестное ввести в систему, которая нисколько не в меньшей мере сама является неизвестным. Однако она - целостная, последовательная система. Это один путь. Другой путь - привести неизвестное к другому, которое тоже является неизвестным в своих составных частях, однако в целом принимается разумом. В первом случае я говорю о понятии святости, во втором - о понятиях справедливости и добра. Отсюда следует, что настоящий смысл заповедей никогда не будет постигнут.


6804704102161240.html
6804825667372600.html
6804951828231393.html
6805015602573253.html
6805146753219297.html